Отсюда наибо­лее общая и абстракт­ная форма того, о чём нам нужно себя спро­сить: почему поли­ти­че­ская суве­рен­ность, суве­рен, госу­дар­ство, народ фигу­ри­руют иной раз в каче­стве того, что возвы­ша­ется — по закону разума — над тварью, над есте­ствен­ной жизнью живот­ного, а иной раз (или в то же самое время) в каче­стве мани­фе­ста­ции чело­ве­че­ской живот­но­сти или звер­ства, иначе говоря — есте­ствен­но­сти чело­века? Пусть эти вопросы пока обождут. Но прин­цип ответа — я бы назвал его проте­ти­че­ским, проэта­ти­че­ским или прот­эта­ти­че­ским, то есть сооб­раз­ным техни­че­ской или проте­ти­че­ской логике воспол­не­ния (supplément), кото­рое воспол­няет природу, прида­вая ей некий искус­ствен­ный орган, в данном случае госу­дар­ство (прин­цип прот­эта­ти­че­ского ответа), — придёт к нам от, несо­мненно, наибо­лее яркого, наибо­лее запо­ми­на­ю­ще­гося примера, и мы ещё к этому вернёмся, от этой фигу­ра­ции поли­ти­че­ского, госу­дар­ства и суве­рен­но­сти в алле­го­рии или сказке о чудо­вищ­ном живот­ном, а именно о драконе по имени Левиафан в книге Иова: речь идёт о книге Гоббса «Левиафан» (1651). С самого введе­ния и в проти­во­по­лож­ность Аристотелю, что нам также нужно пояс­нить чуть позже, «Левиафан» Гоббса вписы­вает чело­ве­че­ское искус­ство в логику подра­жа­ния искус­ству боже­ствен­ному. Природа есть искус­ство Бога, когда он сотво­ряет мир и правит им, то есть когда посред­ством свое­об­раз­ного искус­ства жизни, гения жизни, он произ­во­дит нечто живое и повеле­вает им. А чело­век, кото­рый есть наибо­лее выда­ю­ще­еся живое созда­ние Бога, искус­ство чело­века, кото­рое есть наибо­лее превос­ход­ное повто­ре­ние искус­ства Бога, искус­ство этого живого суще­ства, како­вым явля­ется чело­век, имити­рует искус­ство Бога, однако, за неиме­нием способ­но­сти со-творить, оно изго­тов­ляет, а за неиме­нием способ­но­сти поро­дить какое-либо есте­ствен­ное живот­ное оно изго­тов­ляет живот­ное искус­ствен­ное. Искусство дохо­дит до имита­ции самого этого превос­ход­ного живого суще­ства, каким явля­ется чело­век, цити­рую: «...искус­ство идёт ещё дальше, имити­руя разум­ное и наибо­лее превос­ход­ное произ­ве­де­ние природы — чело­века. Ибо искус­ством создан тот вели­кий Левиафан...»1 (на фрон­тис­писе книги изоб­ра­жён этот гигант­ский чудо­вищ­ный чело­век, господ­ству­ю­щий над горо­дом, и Гоббс цити­рует по-латыни на этом же фрон­тис­писе следу­ю­щий кусок из Иова (41:25—26): «Нет на земле подоб­ного ему» — в тексте за этими словами следует: «На все высо­кое смот­рит смело; он царь над всеми сынами гордо­сти»).2

Ёще раз прошу вас, пред­ла­гаю, призы­ваю прочи­тать и пере­чи­тать эти две или три стра­ницы, кото­рые описы­вают устами Бога чудо­вище Левиафана. Я же возвра­ща­юсь к своей цитате из Введения к «Левиафану» Гоббса: «...искус­ство идёт ещё дальше, имити­руя разум­ное и наибо­лее превос­ход­ное произ­ве­де­ние природы — чело­века. Ибо искус­ством создан тот вели­кий Левиафан, кото­рый назы­ва­ется Республи­кой, или Государством (Commonwealth), по-латыни — Civitas, и кото­рый явля­ется лишь искус­ствен­ным чело­ве­ком, хотя и более круп­ным по разме­рам и более силь­ным, чем есте­ствен­ный чело­век, для охраны и защиты кото­рого он был создан...» Итак, Левиафан и есть Государство и тот самый чело­век поли­ти­че­ский, искус­ствен­ный чело­век, чело­век искус­ства и уста­нов­ле­ния, чело­век-произ­во­ди­тель и продукт своего собствен­ного искус­ства, кото­рое имити­рует искус­ство Бога. Искусство здесь — что-то вроде уста­нов­ле­ния как тако­вого, искус­ствен­но­сти, техни­че­ского воспол­не­ния, род живот­ной и чудо­вищ­ной есте­ствен­но­сти. И Гоббс наме­рен проана­ли­зи­ро­вать, описать подробно, наме­рен «не умол­чать», но разо­брать в дета­лях, как в книге Иова, члены чудо­вищ­ного тела этого живот­ного, этого Левиафана, произ­ве­дён­ного как omo politicus чело­ве­ком. И начи­нает он с суве­рен­но­сти, кото­рая одновре­менно абсо­лютна и неде­лима (мы к этому ещё вернёмся — и Гоббс несо­мненно читал Бодена, первого вели­кого теоре­тика поли­ти­че­ской суве­рен­но­сти); но эта абсо­лют­ная суве­рен­ность — мы это тоже ещё увидим — всё что угодно, только не есте­ственна; она есть продукт меха­ни­че­ской искус­ствен­но­сти, произ­ве­де­ние чело­века, арте­факт; вот почему её живот­ность — это живот­ность чудо­вища, как живот­ного проте­ти­че­ского и искус­ствен­ного, как лабо­ра­тор­ного продукта; и в то же время — здесь я остав­ляю жанр коммен­та­рия и пере­хожу к жанру интер­пре­та­ции, то есть просле­жи­ваю выводы из того, что гово­рит Гоббс, за рамками его явного наме­ре­ния: если суве­рен­ность в каче­стве искус­ствен­ного живот­ного, проте­ти­че­ской чудо­вищ­но­сти, в каче­стве Левиафана есть чело­ве­че­ский арте­факт, если она не есте­ственна, — значит, она декон­стру­и­ру­ема, исто­рична, а поскольку исто­рична, то подле­жит беско­неч­ной транс­фор­ма­ции: она разом шатка, смертна и открыта для совер­шен­ство­ва­ния.

Я продол­жаю свою цитату:

«...искус­ство идёт ещё дальше, имити­руя разум­ное и наибо­лее превос­ход­ное произ­ве­де­ние природы — чело­века. Ибо искус­ством создан тот вели­кий Левиафан, кото­рый назы­ва­ется Республи­кой, или Государством (Commonwealth), по-латыни — Civitas, и кото­рый явля­ется лишь искус­ствен­ным чело­ве­ком, хотя и более круп­ным по разме­рам и более силь­ным, чем есте­ствен­ный чело­век, для охраны и защиты кото­рого он был создан. В этом Левиафане суве­рен­ность [то есть верхов­ная власть], дающая жизнь и движе­ние всему телу, есть искус­ствен­ная душа; долж­ност­ные лица и другие чинов­ники судеб­ной и испол­ни­тель­ной власти — искус­ствен­ные суставы; награда и нака­за­ние (при помощи кото­рых каждый сустав и член прикреп­ля­ются к седа­лищу суве­рен­но­сти и побуж­да­ются испол­нить свои обязан­но­сти) пред­став­ляют собой нервы...» (P. 63−64.)

На мгно­ве­ние прерву цитату, чтобы подчерк­нуть два момента. С одной стороны, суве­рен­ность есть искус­ствен­ная душа — душа, то есть жизнен­ный прин­цип, жизнь, жизнен­ность, живость (vivance) этого Левиафана, то есть также Государства, этого этати­че­ского чудо­вища, создан­ного и управ­ля­е­мого искус­ством чело­века, чудо­вища животно-искус­ствен­ного, кото­рое есть не что иное, как искус­ствен­ный чело­век, по слову Гоббса, и кото­рое живёт в каче­стве респуб­лики, Государства, Commonwealth, Civitas лишь благо­даря суве­рен­но­сти. Суверенность эта — нечто вроде сталь­ного лёгкого, искус­ствен­ного дыха­ния, «искус­ствен­ной души». Государство, таким обра­зом, есть род робота, живот­ного чудо­вища или же чело­века, кото­рые, первое в фигуре чело­века, второй в фигуре живот­ного чудо­вища, оказы­ва­ются силь­нее и т.п., чем есте­ствен­ный чело­век. Это нечто вроде гигант­ского протеза, призван­ного увели­чи­вать, объек­ти­ви­руя её за рамки есте­ствен­ного чело­века, силу живого суще­ства, живого чело­века, кото­рого этот протез защи­щает, кото­рому служит, но в каче­стве мёрт­вой машины, даже машины смерти — машины, кото­рая есть лишь маска живого, как машина смерти может служить живому. Но эта этати­че­ская и проте­ти­че­ская — скажем проще: прот­эта­ти­че­ская — машина, этот прот­эта­тик должен одновре­менно продле­вать, имити­ро­вать, копи­ро­вать, воспро­из­во­дить вплоть до дета­лей живое суще­ство, кото­рое его произ­во­дит. Отсюда и полу­ча­ется, как ни пара­док­сально, что данное поли­ти­че­ское рассуж­де­ние Гоббса отме­чено разом вита­лиз­мом, орга­ни­циз­мом, фина­лиз­мом и меха­ни­циз­мом. Вплоть до дета­лей анало­гистское описа­ние «Левиафана» обна­ру­жи­вает в теле госу­дар­ства, респуб­лики, Commonwealth, Civitas всю струк­туру чело­ве­че­ского тела. Например, нервы — это уголов­ное право, награда и нака­за­ние, при помощи кото­рых, по словам Гоббса, каждый сустав и член прикреп­ля­ются к суве­рен­но­сти и побуж­да­ются ею к испол­не­нию своих обязан­но­стей. Таким обра­зом, именно в связи с уголов­ным правом в этой физио­ло­гии поли­тики Гоббс назы­вает суве­рен­ность, кото­рая есть, стало быть, нерв или нерв­ная система поли­ти­че­ского тела, что разом обес­пе­чи­вает его сочле­не­ние и приво­дит его в движе­ние. Достаток и богат­ство — это сила, salus populi, безопас­ность — государ­ствен­ное дело, совет­ники — память, согла­сие — здоро­вье, мятеж — болезнь, нако­нец (и к этому мы все время будем возвра­щаться), граж­дан­ская война — смерть. Гражданская война есть смерть Левиафана, смерть госу­дар­ства — вот, по сути, пред­мет нашего семи­нара: что такое война сего­дня, по каким призна­кам узнать разли­чие между войной граж­дан­ской и войной вообще? Каково разли­чие между граж­дан­ской войной как «войной парти­зан­ской» (выра­же­ние Шмитта3, кото­рый считает Гоббса «вели­ким поли­ти­че­ским умом, в высшей степени систе­ма­тич­ным») и войной межго­судар­ствен­ной? Каково разли­чие между войной и терро­риз­мом? между терро­риз­мом нацио­наль­ным и терро­риз­мом между­на­род­ным? Эта систе­ма­тика Гоббса немыс­лима без назван­ной прот­эта­тики (разом зооло­гистской, биоло­гистской и техно-меха­ни­сти­че­ской) суве­рен­но­сти, суве­рен­но­сти как живот­ного-машины, живой машины и машины смерти. Такая прот­эта­ти­че­ская суве­рен­ность, о неде­ли­мо­сти кото­рой Гоббс напо­ми­нает в «De cive»4 — реша­ю­щий момент, кото­рый много для нас будет значить, — пред­по­ла­гает право чело­века над живыми тварями. Это право чело­века над тварями демон­стри­ру­ется в главе VIII «О праве господ над их рабами», как раз перед нача­лом главы IX «О праве роди­те­лей над их детьми и о наслед­ствен­ном прав­ле­нии», где суве­рен­ность — суве­рен­ное господ­ство или власть — и названа неде­ли­мой (черта, к кото­рой мы будем возвра­щаться снова и снова); и Гоббс демон­стри­рует, что суве­рен­ность эта в семье причи­та­ется отцу, кото­рый явля­ется (цити­рую) «царь­ком в своём доме», а не матери, хотя при есте­ствен­ном порядке рожде­ния, при кото­ром, согласно Гоббсу, «невоз­можно знать, кто отец» (давний и стойкий пред­рас­су­док), каза­лось бы, именно мать, как един­ствен­ная надёж­ная роди­тель­ница, должна распо­ря­жаться ребён­ком; но когда этот есте­ствен­ный поря­док упразд­ня­ется обще­ствен­ным дого­во­ром — властью и авто­ри­те­том в новой «поли­цейской респуб­лике» наде­ля­ется отец. Так вот, как раз перед тем как перейти к рассуж­де­нию «О праве роди­те­лей над их детьми и о наслед­ствен­ном прав­ле­нии» (а значит, об абсо­лют­ном праве отца в граж­дан­ском обще­стве), в конце главы VIII под назва­нием «О праве господ над их рабами», Гоббс и посту­ли­рует право людей над живыми тварями. Перед нами здесь, стало быть, конфи­гу­ра­ция разом систе­ма­ти­че­ская и иерар­хи­че­ская: на вершине суве­рен (госпо­дин, король, чело­век, муж, отец, даже самость (ipséité) [проком­мен­ти­ро­вать...]), а внизу, ему подчи­нён­ные и у него в услу­же­нии, — раб, живот­ное, женщина, ребё­нок. Слово «подчи­не­ние» (assujettissement), жест подчи­не­ния стоят в центре этого послед­него пара­графа главы VIII о праве госпо­дина над рабами, кото­рый я наме­рен сейчас прочи­тать, чтобы на нем сего­дня и закон­чить:

«Право над нера­зум­ными тварями приоб­ре­та­ется таким же спосо­бом, как и над людьми, а именно силой и есте­ствен­ными возмож­но­стями. Ведь если в есте­ствен­ном состо­я­нии всем людям было позво­лено, вслед­ствие войны всех против всех, подчи­нять и убивать себе подоб­ных всякий раз, как это могло пока­заться полез­ным с точки зрения их собствен­ной выгоды, — с тем боль­шим осно­ва­нием это же должно быть им позво­лено и в отно­ше­нии живых тварей, а именно подчи­нять себе тех, кото­рые могут быть приру­чены и оказаться полез­ными, и уничто­жать всех прочих, непре­станно с ними воюя. Отсюда я заклю­чаю, что господ­ство над тварями не дано чело­веку в виде особой приви­ле­гии, беря начало не в поло­жи­тель­ном боже­ствен­ном праве, но в общем есте­ствен­ном праве. Ведь если бы чело­век не распо­ла­гал этим есте­ствен­ным правом прежде распро­стра­не­ния св. Писания, то не мог бы по праву убивать иных живот­ных ради пропи­та­ния. И тогда бы люди оказа­лись в поло­же­нии худшем, нежели звери, ибо послед­ние могли бы безна­ка­занно пожи­рать людей, а тем не было бы позво­лено отве­тить той же моне­той. Но поскольку по есте­ствен­ному праву звери набра­сы­ва­ются на нас, когда вынуж­дает голод, точно так же и мы по тому же закону имеем право убивать их».5

¹ Hobbes Th. Léviathan (Introduction) / Tr. fr. G. Mairet. Paris: Gallimard, 2000. P. 63 (coll. «Folio Essais»).

² В ориги­нале בְנֵּי־שָׁחַץ. Имеются в виду дикие звери (ср. שַׁחַל «лев» в поэт. речи), как недву­смыс­ленно и пере­во­дит П. Альфери: «tous les fauves». Цитаты из «Левиафана» Т. Гоббса приво­дятся (с незна­чи­тель­ными изме­не­ни­ями) в пере­воде А. Гутермана; цити­ру­е­мый ниже отры­вок из трак­тата «О граж­да­нине» (пер. Н. Фёдорова — А. Гутермана) изме­нён значи­тельно. — Прим. пер.

³ Schmitt C. La Notion de politique / Tr. fr. M.-L. Steinhauser. Paris: Flammarion, 1992. P. 109.

⁴ Hobbes Th. De cive: Le Citoyen / Tr. fr. S. Sorbière. Paris: Flammarion, 1982. P. 186 (Ch. IX).

⁵ Ibid. P. 184 (Ch. VIII).