Мне кажется одним из наиболее интересных и интригующих терминов новой философии является неоматериализм. Вообще, как понятие неоматериализм появился в конце 90-х годов в работах де Ланда и Рози Брайдотти. Связан он с переосмыслением новой онтологии. Это не онтология существующая, устроенная на основаниях универсального знания и самоданной природы. Соответственно нет никакого материализма в смысле горизонтной, уходящей истины.
Неоматериализм мыслит ближнее пространство между прежними оппозициями. Наделяет ближнее пространство ценностью онтологической, материальной. Соответственно — это отношения, это технологии, это идентификации, объективации.
В общем, вся классическая линейка терминов переосмысляется, лишаясь оснований, но наделяясь процессуальной материализацией. И тогда оказывается, что некогда профанная ближняя реальность оказывается включена в нашу реальность онтологическим способом. Наши знания неполны. И это главный эпистемологический тезис. Мы можем думать по-разному. Миры могут быть разными. Это весело и ни к чему не обязывающе. Это предыдущая парадигма 90-х, 80-х оборачивается прямо другой этической конструкцией: да, наши знания неполны; наша реальность в каком-то смысле пластична, процессуальна, подвешена без оснований. Но именно она задаёт наш мир. Это мир, в котором мы существуем со всей ответственностью. Иначе говоря, это этическая такая установка, выраженная Латуром, — «объекты дают сдачи».
Мы способны сейчас осознать, что наши чувства не естественны. Они — дискурсивны, дисциплинарны. Они могут быть переосмыслены.
Если наша реальность, наша онтология даёт нам сдачи, — значит мы должны отнестись к ней с большей этической и неорационалистской ответственностью. То, что мы имеем, — это результат не самоданной природы, которая зла по отношению к нам или к какой-то суверенной воли. Это следствие наших природо-культурных организаций и нашей реальности. И в данном случае дискурсивное, технологическое оказываются понятиями, приводящими к материальному. Эта новая онтология оказывается дискурсивно материальной. Субъективно-объективной. Все классические оппозиции сводятся здесь в одно проблемное поле.
Довольно сильный вклад в эту новую концепцию привносит рефлексия современных технологий. Да, мы действительно не имеем прямого знания о реальности, о природе как она есть. Но мы всегда опосредованы. Мы можем быть опосредованы языком, какими-то математическими процедурами, как в классическом XVII веке. Языком, как в XX веке. И то и другое имеет свои логики. В наше новое технологическое время языковые логики, математические логики объединяются. И при этом они объединяются, теряя свой изначально допустимый объект. Или некую рациональную модель языка. Язык превращается в фиксацию следа.
Математика занимается не числами, а цифрами. Цифры — это арабское понятие, «насечки». При помощи «насечек» мы можем артикулировать и вытаскивать в знание, в рациональность, в понимание то, что раньше терялось в осознании. Вот этот новый технологический язык, который фиксирует, измеряет нечто чрезвычайно мелкое, не уходящее в сознание, он вводит нас в ту область, которая предполагалась самоданной. Это область эмоциональности, аффективности, телесности, природности. Таким образом, неоматериализм сдвигает, особенно в его феминистской версии, онтологическую проблему из области суверенного, властного, метафизического знания в область природно-биологически ближнего. Но только у нас теперь нет ни природы, ни биологии. Всё онтологическое поле теперь сдвинуто в ту область, которая была блокирована понятием самоданной природы.
Мы способны сейчас осознать, что наши чувства не естественны. Они — дискурсивны, дисциплинарны. Они могут быть переосмыслены. Об этом говорит онтология эмоций. Наша аффективная включённость не является природной. Она является некоторым таким психо-когнитивным дозированием. Об этом говорит аффективный диспозитив, который разрабатывает Сарой Ахмед. Наша повседневность нам не самоочевидна. Об этом говорят исследования и алгоритмы больших данных. И, таким образом, как бы в фокусе новой философии оказывается ближнее, профанное, пластичное и очень онтологически, эмпирически достоверное. Мы оказываемся в такой болезненной сфере эмпирической гиперполноты, которую мы не можем однозначно атрибутировать. И вот это ощущение мощного избытка и гибкости логики создаёт интригу неоматериализма.
Кроме того, мне очень интересно, что неоматериализм, вот в такой концепции, вдруг сразу отсылает нас к авангарду. Например, к раннесоветскому авангарду, в смысле производственников. Какие-то аналогии у меня есть и с махо-марксизмом, и с теорией организации Богданова, и с теорией телесности Шпета, и с практиками авангарда.
После революции начинается массовое переизобретение тела: в авангардных театрах, в театрах художественной самодеятельности. Появляются программы нового быта, нового человека, новой женщины. Как они могли появиться в классической онтологии? Очевидно, что авангард был мощным поворотом неклассической, неоматериалистской онтологии. И теперь мы можем, собрав неоматериализм современной философской концепции и неоматериалистскую практику 20-х годов... Мы оказываемся в очень интересном поле, в котором есть и теория... А 20-е годы не очень хорошо себя понимали, они задавали срединную онтологию неоматериалистского типа, которая всё время в интерпретациях рассыпалась на классический старый материализм и трансцендентальный идеализм. И трудно было схватить, где собственно находится онтологическое предложение 20-х годов. Сейчас мы это видим. Но у нас сейчас недостаток опыта, а у 20-х годов и классического авангарда опыта избыток. Получается очень интересная взаимоинтерпретация.
